Звезда последних дней, названный Ассоциацией кинокритиков Нью-Йорка лучшим режиссером года, о себе и своем кино.
Было ли у режиссера Хазанавичуса предчувствие такого грандиозного успеха, начавшегося на майских Каннах и неослабевающего до сих пор – признание Нью-Йорком вашего фильма «Артист» лучшим фильмом года и блестящие перспективы на приближающийся Оскар?
М.Х. Откровенно говоря, нет. Такой убежденностью я не обладаю в принципе и каждый раз я иду к продюсеру со словами : «О.К., мы собираемся сделать грандиозное кино, которое принесет вам состояние, а мне славу на крупных фестивалях». На самом деле, я вру, потому что никакой уверенности в подобном развитии событий у меня нет и в помине. Наверное, неуверенность в своих силах – это моя фамильная черта, не позволяющая расслабиться ни на секунду. Судя по последнему году, это только на пользу.
Вы и раньше специализировались на комедиях, но известный факт - юмор тяжело переносится через языковые границы. Не отсюда ли растут ноги у желания снять немое кино?
М.Х. Не без этого. Но знаете, нет языковых границ в немой комедии и нет денег для съемок такого кино. Это очень рискованный проект с точки зрения финансирования. Надеюсь, после успеха «Артиста будут и другие фильмы, сделанные в схожем ключе. Стену мы уже пробили.
Подобные «Артисту» истории, как и иконы для Голливуда. Еще одна попытка понравиться американской публике?
М.Х. Ну, это скорее следствие, а не причина. «Артиста» замечательно принимали и в Каннах и на Лондонском фестивале. По-моему, это выразительная форма – немое кино, и любовь зрителей по обе стороны Атлантики тому подтверждение.
Мне довелось посмотреть очень много немых фильмов в процессе написания сценария об отношениях мужчины и женщины, чтобы четко определить правила этой игры, продолжающейся уже которое столетие. Но вы сами видите сложность : пишется сценарий, а потом по нему снимается фильм без слов. В немом кино требуется простота, что не очень соотноситься с такой сложной темой, как взаимоотношения мужчины и женщины, где, по определению, нужно много говорить. Да и простота американского немого кино 20-х годов уже не подходит для современности : зритель изменился за прошедшие 80 лет. Найти баланс между простым и сложным – вот главная задача, стоявшая передо мной на стадии написания сценария. Здесь мне на помощь пришел цвет кино – черно-белая палитра смотрится довольно таки нереалистично, поэтому допускается некая дополнительная романтика, дающая возможность добавит фильму мечтательности, несвойственной современному кино. Зритель, пришедший на немое кино, в основном готов к тому, что на экране будет происходить нереальное действо.
Когда в некоторых моментах «Артиста» появляется звук, это похоже на волшебство. Это случайная находка или продуманный заранее ход?
М.Х. Изначально я и моя команда старались не быть чересчур серьезными, пытались смешивать стили и жанры, шутить и мелодраматизировать, играть с аудиторией. Упомянутый вами прием - это один многих, примененных нами.
Было ли волнение, что история не получится эмоциональной?
М.Х. Когда вы снимает что-либо очень позитивное, у зрителя может сложиться мнение, что режиссер просто-напросто глуп. Так что волнение имелось. Но мои предыдущие работы – комедии-сатиры, политические, по сути, должны были, по идее, доказывать, что я не глупец, а экспериментатор.
Насчет эмоциональности в немом кино я так скажу : только слова, то есть звук, делают кино лишенным эмоций. Их отсутствие придает фильму дополнительную лиричность, поэтичность. Без слов многие чувства можно выразить более мощно. Улыбка вашего, еще не начавшего говорить, ребенка подействует на вас не так, как улыбка взрослого человека. Даже со своими самыми любимыми людьми вы не всегда пользуетесь словами – иногда достаточно взгляда, движения бровей, рта, плеч, рук. Так же происходит и в кино.
Снимая фильм в Америке, не было ли у вас и вашей команды ощущения, что вы, французы, не на своей территории снимаете не свое кино?
М.Х. Мне довелось работать по всему миру – Европа, Африка, Южная Америка, и везде меня принимали позитивно. Что касается «Артиста», то американская часть нашей съемочной группы была чрезвычайно тронута, что мы, французы, хотим рассказать их историю. Но здесь лично у меня есть возражение : Голливуд – это не Америка, Голливуд - страна кино со своими законами и историей. С этой точки зрения, мы, представители кинокультуры, вовсе не чужаки на здешней земле.
Научился ли режиссер Мишель Хазанавичус чему-то новому в своей профессии, работая над «Артистом»?
М.Х. Главный вывод, полученный мной при работе над «Артистом», заключается в том, что режиссер должен быть сценаристом своего фильма, в крайнем случае, соавтором сценария. Например, мой герой эгоцентричен по своей натуре. Но я не могу сказать актеру играть эгоцентрично, потому что это пустые слова, да еще и в немом фильме. Здесь требуется наличие дополнительных условий, создаваемых сценаристом – в доме артиста висит его же собственный портрет, артист любит здороваться с ним, проходя мимо. В конце фильма артист не способен увидеть , что девушка любит его, бывшую звезду, не меньше, чем в зените славы, потому что он погружен в оплакивание себя любимого и не видит ничего вокруг. В этом и подобных моментах проявляется эгоцентричность персонажа. Может быть, я несколько банально объясняю, но так дела и обстоят. Актеры, хорошие или плохие, будут вживаться в свои характеры, если вы, сценарист и режиссер, создаете им условия для качественной работы.
Что бы вы изменили в игре Жана Дюжардена и Беренис Бежо, будь это звуковой фильм?
М.Х. Они говорят, что работали по-другому, но я их не просил об этом. Единственное, мое требование, но оно никак не связано со звуком, это профессионализм танца актеров – им пришлось здорово попотеть над движениями чечетки. Более ничего специфического я не требовал. Скорее наоборот, мы использовали нестандартный монтаж, чтобы стилизировать картинку под двадцатые годы, сценарий я писал конкретно под Дюжардена и Бежо – все это облегчило работу актеров. А в одной из последних сцен, где герой Жана хочет совершить самоубийство и ему мешает собака, постоянно цепляясь к его ногам, я попросил актера засунуть колбасу себе в носки. Это самая странная вещь, о которой я когда-либо просил актера.
